Военный психолог Андрей Козінчук: Адаптация ветеранов АТО должна стать приоритетом для государства

Портал “Моя Киевщина” пообщался с военным психологом, членом ГО “Собратья”, ветераном АТО Андреем Козінчуком. В ходе разговора мы узнали о его службе в АТО, о том, откуда взялась идея организовывать психологические тренинги для участников АТО и почему социальная адаптация ветеранов выгодна для государства экономически

– Как Вы потрапили в АТО?

– Сразу после Майдана я начал искать способ попасть в АТО. Пошел в военкомат. Прошел все медосмотры, хотя у меня есть несколько проблем со здоровьем, с которыми нельзя служить. Но хотя я прошел проверки успешно, меня все равно не взяли, потому что на мою должность военного психолога свободных мест не было. Но стоит учитывать, что на этой должности не было ни одного психолога по образованию. Да, были историки, библиотекари. И я начал искать себе должность. Поехал в “Десну”, там работал с 25-й бригадой, но в них также не было вакантных должностей. Остался единственный вариант – добровольческий батальон. Это был 2014 год, я в Фейсбуке увидел пост о том, что батальон “Киевщина” ищет военного психолога, обратился к ним, пять дней обучения – и я в АТО.

Но это история официального участия в АТО. На то время я уже несколько раз ездил туда нелегально, с волонтерами оказывал психологическую поддержку различным подразделениям – и 93-й бригаде, и “Айдара”, и славной 30-й бригаде. А уже второго сентября, как дети в школу, я официально, с документами, с автоматом отправился в зону АТО. Всю свою войну я провел в секторе “А”, то есть в Луганской области.

– Как вы оказались в “Миротворцы”?

– В “Киевщине” я прослужил до июля 2015 года. В это время уже начался процесс объединения киевских подразделений особого назначения, а их было на то время три: “Миротворец”, “Киевщина” и “Гарпун” и все они переходили в один полк. Сначала он назывался “Киевщина”, затем его переименовали в “Миротворец”. Но на то время я уже перевелся в Департамент полиции особого назначения, то есть, я был одним из тех, кто координировал все эти подразделения в центральном аппарате МВД. Потом я перевелся в патрульную полиции, в апреле 2017 года я по собственному желанию уволился, потому что большинство времени я занимался текущими ветеранами, их семьями. Сейчас же я полностью занимаюсь ветеранами.

– Как возникла идея организовать психологические тренинги? Что к этому побудило?

– Еще как только я поехал в “Десну”, то увидел, что никакой психологической подготовки вообще не проводится, как говорится “конь не валялся”. Мероприятия проводятся такие же, как и в мирное время, а в мирное время ничего не проводится. И возникла идея просто правильно готовить людей. Потом я поехал в АТО. В самом АТО, хоть минимум, но делается.

Когда же я вернулся первый раз, то увидел, как меня самого “кроет”: я не хотел ничего, у меня было какое-то непонятное состояние. Я задавал много вопросов, в первую очередь себе, и все вопросы начинались со слова “почему?”. Тогда начали приезжать иностранные коллеги из Грузии, Израиля, США, которые проводили элементарные меры психологической помощи. Но хотя это выглядело круто, мне чего-то не хватало. В частности, мне не понравилось то, что проводят психологические тренинги люди, которые сами прочитали это из книг. Потом меня пригласили на тренинг, который мне пришелся по душе. Его организовывали ГО “Собратья”, и он проходил по системе “равный-ріному. То есть, преподаватель сам является участником и прошел то же, что и другие участники. И вот только тогда я смог доверять преподавателям, и эффект от этого был гораздо лучше.

– А иностранные преподаватели из Израиля, который живет в состоянии перманентной войны, Грузии, которая также воевала с Россией… Они что, не имели нужного опыта? Были ли это специалисты, которые не имели собственного опыта боевых действий?

– Может, они и были участниками боевых действий, но для нас этот опыт не подходил. Вообще, наша война с Россией, это – уникальный опыт. Потому что ни у кого нет опыта открытой войны с Россией. Есть какие-то замаскированные конфликты, как в Молдове, скрытая агрессия, но не открытая война. Этим не стоит хвастаться, но у нас такой опыт уже есть, и должны это принять и донести Европе и миру. Другими словами, Украина это такая большая лаборатория для исследования посттравматического стресса. Возможно это немного цинично, но так оно и есть.

С 2015 года мы проводим тренинги для ветеранов, по методу “равный-равному” и завершили работу по трем группам ветеранов и трем группам жен ветеранов. Все наши выпускники адаптировались, или сейчас адаптируются. Кто-то пошел учиться, часть людей ушла на работу, или в социальную сферу. Одним словом, никто не спился…

– В чем заключается особенность Вашего тренинга? Это Ваш авторский тренинг или автором является кто-то другой?

– Автором является данка Дите Марчер. Особенность заключается в том, что это – закрытый тренинг, то есть там принимают участие только ветераны, имеющие опыт боевых действий. Вторая особенность – срок. Это 16 дней в течение полугода. То есть есть четыре модуля. Мы говорим открыто о своем опыте и уникальность в том, что человек прорабатывает свой личный опыт. Он индивидуальный, но имеет очень много общего с другими.

После того, как мы знаем свой опыт, травму, мы учимся с этим жить. Вообще, украинцы – это нация которая умеет выживать. Чего мы еще не научились, так это жить. Если мы научимся жить, то тогда нас можно назвать цивилизованной страной. И уникальность заключается в том, что я не видел более эффективного тренинга, чем этот.

– Какова основная проблема наблюдается у ветеранов?

– Ценности. Человек идет на войну со своими ценностями, как нам кажется, нормальными: работа, семья и чтобы “Ланос” был на газу, и раз в три года в Египет слетать. Побывав на войне, понимаешь, что главное в жизни совершенно другие вещи. Оказывается, что не обязательно иметь “Айфон”, чтобы тебя не считали за дебилов. Обостряется чувство справедливости. Ветераны становятся дезатаптованими.

На войне очень не любят, когда люди врут, за это сильно наказывают. Тут же это называют искусством манипуляции. Сталкиваются ветераны и с особым отношением к себе. Тем более, что оно – двоякое. Одни тебя считают героем, причем рисуют такой образ с мечом, с ребенком на руках, а сзади плащ развевается. А второй вектор – это тебя считают каким-то “аватаром”, который пьет и спит под забором. На самом же деле, ветеран это что-то среднее и в наших кругах, точно не герой. У нас не принято называть друг друга героями, и так мы называем тех, кто уже не сможет вернуться. А так, мы с этого слова между собой прикалываемся.

А на счет “аватара”, то ни один ветеран не уважает другого, если тот пьет. А в общем, ветеран -человек, который хочет немного больше, чем раньше. Притом, чего больше хочет от себя. Куда бы он не попал на работу, его отдел, офис или еще что-то, становится для него тем самым взводом, ротой и он хочет, чтобы все были “красавчиками”.

Не любят ветераны и такого, немного жалобного отношения. Когда кто-то говорит “ой, он был на войне, бедный, несчастный”. И чего он бедный, несчастный? Он был на войне и выжил. Выжил в том месте, где люди хотели его смерти.

Также не нравится им и то, что решают за них. У меня был такой случай: приехал ветеран без ноги. И сразу благотворительный фонд вместе с волонтерами начал искать деньги, чтобы купить ему беговой протез, потому что тот ветеран до войны был спортсменом. Концерты давали, куча интервью. В конце концов, заплатили кучу денег, купили ему этот протез, и журналисты снимали, когда он бежит. Единственная проблема: он не хотел бегать. Его просто не спросили. Протез стоит 25 тысяч долларов, за эти деньги ему можно было бы купить авто с приводом для его ноги. Поэтому не надо добра без запроса. Лучше спросить…

– Но когда человек возвращается из зоны боевых действий, побывав там впервые, как правильно назвать это состояние?..

– Это – дезадаптованість. Человек, попав на войну, очень быстро учится выживать: так устроен ее мозг. Появилась быстрая реакция, новые навыки, о которых она не знала. Например, прошел пешком 25 километров с 30 килограммами амуниции, хотя в мирной жизни никогда бы этого не сделал. И когда ты приезжаешь оттуда, начинаются странные некоторые вещи: вода из-под крана, зажигалка и сухие сигареты и ты этому радуешься. Но когда видишь, что все относятся к этому спокойно, тебя это немного ужасает. Надо знать, что нам, гражданским, не надо делать для ветеранов, чтобы не разорвать с ними контакт. Много знакомых, которые ездили в отпуск, возвращались с ним на фронт раньше, ибо на войне им проще, чем здесь. А на войне самое страшное не то, что тебя убивают, а бытовые условия, точнее их отсутствие. Но ты этому радуешься, и это ужасает, потому что ценности меняются.

– Что военный психолог делает в системе МВД? Разве в полиции нет собственных психологов?

– Дело в том, что их психологи никогда не сталкиваются с вопросом психологической травмы, а больше работают с психологическими портретами, диагностикой и тому подобное. Нормальным языком, полицейский психолог – человек, как правило, девочка, которая умеет тестировать. На этом все. Всю свою профессиональную жизнь она тестирует, а если консультирует, то делает это непрофессионально.

Я видел этих психологов системы МВД и там – темень. Они не имеют никакого отношения к войне. В системе ВСУ психологи немного круче в плане войны, но в них куча бумаг. Если в боевом батальоне есть психолог, то чем он занимается? Проводит служебное расследование, хотя должен был бы заниматься какими-то процессами. И какие-то люди хотят тоже посадить его за тесты, но никто не знает что с этими результатами делать.

Понятие психологов в системе МВД недооценены. Исключением является Нацгвардия. Эта проблема из-за того, что в государстве нет культуры общения с психологами. В каждом подразделении есть психолог, и если бы все делалось как надо, то намного меньше было бы посттравматических стрессов. Пока же психолог дискредитирован. На всех заседаниях комитетов Верховной Рады по этим вопросам все говорят: как круто, что у нас есть психологи. Пока не доходит до дела.

Когда я работал психологом воинской части, мне просто не давали делать свою работу. Мне говорили, чтобы я писал документацию, рисовал стенгазеты. Более того, мне даже не шли навстречу, чтобы я сводил солдат в музей. Когда мы начали работать над усовершенствованием системы, то столкнулись с такими тенденциями, которые надо менять. Но руководство настаивает на старом. Те психологи которые работают сейчас, больше выполняют функцию кадровиков.

– Читаю один документ, в котором Андрей Козінчук пишет: “Писал отчеты, которые никто не читал”.

– Так точно (смеется-Ред).

– Что это значит?

– В “Киевщине” требовалось, чтобы я писал отчеты. И меня это очень сильно возмущало. Выглядел он так: сколько ты проводишь консультаций в месяц?; сколько ты проводишь лекций?. А я кроме таблички написал нормальный отчет, где указал на все недостатки. Мне сказали: очень классно написано, но изменения некоторые слова, потому что наши полковники не поймут. Я сказал, что не буду упрощать работу полковников, пусть они берут словарь, google, Википедию. Чего я, капитан, должен быть умнее полковника? Они не могли со мной спорить, потому что они в Киеве, а я в Луганской области. И что они со мной сделают? (смеется-Ред). Приезжайте сюда и расскажите, но их почему-то туда не пускали.

Здесь стоит еще учитывать тот факт, что опыт военной службы у меня большой: я учился в Суворовском училище, потом был военный институт и, собственно, служба.

Мне вот очень “нравились” отчеты: проведено столько-то мероприятий, у нас все хорошо, нам ничего не надо. Все они боялись говорить о потребности. И когда я сам стал проверяющим, ездил по этим психологическим службам, они обращались к якихоськерівників, чтобы я их не проверял. Потому что они ничего не делают кроме тестов. В эти тесты я не верю: ведь если провести тест и не сделать после него каких-то выводов, то какой в них смысл? Это все равно, что тебя остановил полицейский, попросил тебя дунуть в алкотестер, он показал там 1,8 промилле, а патрульный говорит, “ну, хорошо тогда, езжайте”. Смысл от того, что я дунул куда-то?

– Книги Василия Ягупова помогают в таких вопросах?

– А они наверное единственные украинские, которые помогают. Для тех кто не знает, Василий Ягупов – человек, который фактически разработала военную психологию в Украине. Он написал замечательную книгу, которая стала бестселлером с простым названием “Военная психология”. В ней 15 глав, 14 из которых про военную психологию в мирное время и один – для военного времени. И вот тот 15-й раздел мне был самый интересный. Но я тогда думал: “какая война? С кем?”. Там есть очень много крутых вещей, и я уже потом списывался с Василием Васильевичем и благодарил его за ту работу, которую он сделал. Теперь же мы идем дальше, и достаем книги американских психологов, которые переводим. Василий Ягупов заложил фундамент, но этого уже недостаточно. Сейчас я работаю над тремя книгами: одна о семьи, а две о травмы с посттравматическим стрессовым расстройством.

Датские ученые показали зависимость ветерана к окружающим и там соотношение где-то 10 к 1. То есть, если один ветеран поднимается, то где-то десять человек припіднімається вместе с ним. Если же он идет вниз, то десять человек переживают травму на некоторое время. И это дает экономические результаты. Сейчас у нас 3,5% населения, которое так или иначе воевало.

– То есть адаптация ветеранов выгодна экономически?

– Так точно. Почему американцы так заняты сейчас этим? Не потому что они такие крутые. А потому, что они взяли свой любимый девайс – калькулятор и посчитали. Ветераны которые работают, не представляют угрозы и приносят деньги. Ведь не только ветераны безработные, не только ветераны бухают. Но на нем мы можем сделать пример для других людей. На этой категории мы можем сделать всю гуманитарную политику для населения.

– Вопрос в завершение: психолог — это специалист, который оценивает, диагностирует и изучает поведение и мыслительные процессы. Некоторые психологи заботятся о психическом здоровье, социальные или организационные психологи проводят исследования и оказывают психологическую помощь. Чем сегодня должны заниматься военные психологи в Украине?

– Вообще, их деятельность делится на три этапа: до войны, то есть работа с подразделением, которое должно вступить в боевые действия. Это психологическая подготовка, сопровождение и всевозможные тренинги. Самая маленькая, но одна из самых ответственных задач, это морально-психологическое обеспечение боевой деятельности. То есть, психологическое сопровождение непосредственно в зоне АТО. Он определяет готовность к той или иной деятельности и определяет несовместимых людей, определяет группу риска. И самая большая деятельность – это после возвращения из зоны боевых действий, то есть адаптация.

Беседу вел Александр Павличук, “Моя Киевщина”